|
Медовые капельки влаги перекатывались по сладострастным лепесткам роз. Пчела волшебные узоры плела вокруг куста. Взвиваясь вверх, кружась, -- то приближаясь, то удаляясь, ближе, дальше к розовым цветкам. И сверху снова вниз, к земле, к корням срываясь. С начала танец свой воздушный начиная, стремленья полный ввысь, к цветам. А роза трепетно с пчелой играла, то обращая к ней свой взор, то прочь смотря, то листья ей под лапки подставляя, то убирая в сторону от них. Пчела боялась своим прикосновеньем гармонию цветов тревожить и продолжала игру из взглядов, вздохов, дуновений ветра.
Умолкли звуки, сад затих. И птицы тишину внимали. Деревья ветви, листья тишиною окружили, чем их заставили затихнуть на мгновенья. Лишь только с тем, чтоб чудо танца видеть и сон таинственный нарушить не решаясь.
Средь буйства красок и цветов единственный заметный почти со всех сторон -- Творец, хозяин сада. Его руками в ветвях держалась сила, и среди цветов живые жили муравьи.
Но сегодня что-то тайной скрытой тревожило его. Себе найти спокойных дум не в силах, единственной отрадой он видел в том, что с высоты небес он думы вниз к земле проникновенно обращал, своею мыслью проникал среди творений мира. Их волю, разум видеть, чувствовать он мог. И, обратив свой взор к земле, он постигал творения свои. Творец, создатель и мудрец был без движений, любой бы мог сказать, что тот познанием творит, что путь его -- бутоны роз, а ложе -- их лепестки. Он к миру обращён, в котором радостный и сладостью желанный сон -- всего лишь редкий дар.
Творец растворялся в Земном бытие, ощущая каждое творение в отдельности, но не все сразу. Листва безудержно заливалась зеленью, а птицы безумно заливались безмолвием. Творение и творец приобретали осмысленность и ясность существования. Творец вечен, столь же вечен, как рождение и падение звезды, нанесённой и отмеченной им на Земном Небосклоне.
Наконец он стал тайно чуять причину неясной боли. Боль та была отражением тоски от безлюбия, двух несущихся навстречу друг другу сердец.
Нежнейшая фиалка грёз весенних скучала в деревенской жизни от отсутствия мягкости и быстроты городских событий. А для развлечения она гоняла задумчивых хлебных лошадей с белоснежными звёздами от села к селу. Навстречу ей почти летел на крыльях неясного чувства -- боязни опоздать -- нарцисс туманных лунных дней. Жизнь неслась вокруг него со скоростью сумасшедшего весеннего ручья. А потому и гнал своих лошадей, не глядя на красоты мира. Ибо не было в них ничего такого, чего не было бы в нём самом. Даже святость и божественность могил и храмов он находил в себе. Он -- грешник лунных серенад и любви к себе, хулитель Божьего суда. Тот кто всегда оспаривал таинство крещенья, был счастлив божьей искорки костра душевных мук в себе. И в том всегда Творцу был благодарен. Но в этот день, отречённый любовью неба, он тосковал о недоступном. И песней томной заменял небесные услады мечтой Земной:
Я пустил своих белых коней На поля, да луга. Я украсил гривы коней В жемчуга, да янтарь. Да, вы, кони, скачите, скачите! За любимой моей. Вы неситесь, неситесь за солнцем! Принесите ей жемчуга, да янтарь И слова песни моей. Вы скажите ей, как печально сердце моё, Вы скажите ей, что Луна мне шепнула. Луна мне шепнула: «Ты соколом лети до своей любимой, И скажи, как любишь ты её.» Я соколом летел, Но так не долетел до своей любимой. Кони, Вы скажите ей, что солнце мне велело. Солнце мне велело: «Ты птицей малой -- соловьём Лети к её окну. И напой, как любишь ты её.» Я летел птицей малой -- соловьём, Но так не долетел. Ах, Вы кони, кони мои светлогривы, Да, летите, летите быстрее. Несите, несите ко мне мою любимую. Я Вас весною песней встречу, Я Вам гривы уложу, Да, новый жемчуг в них заплету. Ах, Вы кони, кони мои.
Печаль недоступных стремлений растекалась из песни по воздуху. Воздух от этого густел медленно и постепенно, как берега мало кем виденных кисельных речек. Тем временем уже вся округа, до каждого листочка на дереве и каждого волоска в лошадиной гриве, уже не могли скрыть трепет и радостное волнение от ощущения присутствия в каждом Творца Мира.
А что если наполнить эти два юных сердца смыслом к бытию? Дать им дар чувствовать разлуки и встречи, боли и радости, точно так же, как это чувствую я. Принести им дар -- Таинство жизни.
-- Где-то там заждались мои помощники? -- Творец решился вновь вмешаться в мир, которого боялся иногда до изнеможения, который есть он сам.
В саду небесном, среди божественных услад, вдруг отлетели прочь следы тоски медовой. И прежняя пчела в узоре старых настроений умчалась прочь, пронзая воздух прямым стремлением своим.
Творец пронёсся мыслию своей к двум ангелам Судеб. И, возбуждая бытиё, призвал к себе ревнивых исполнителей чудес.
-- Вы были в помыслах моих и видели мой замысел исправить ход событий. Две человеческих души, отдавшись бездумным мыслям и бесцветным чувствам, спешат навстречу по одной дороге в попытке обрести пока ещё бессмысленный покой. И пусть той встречи в столкновенье им избежать не суждено. Вы явитесь пред ними, как и надлежит то сделать Вам, но не смерть Вы принесёте душам тем, а дар Творца -- любовь и трепетную страсть. Пускай в своих печалях и стремленьях, в покое и усладе познают тайны жизни на Земле. Пускай Божественный нектар их души опьянит. И пусть их истина Весов Судьбы до времени не потревожит. Пусть будет то моей заботой.
Лишь только свои слов сказал Творец, белёсый и печальный лик двух ангелов сменил румянец алых губ и тайный блеск из глаз, желающих Судьбе задать загадку.
В саду взорвался шквалом голосов весь птичий хор. И капельки хрустальной влаги с ветвей и листьев упали в землю от сотрясенья небесного чертога.
Два ангела вниз улетели, храня безмолвие чудес. И только знак небесных судеб был изменён в тот час безумия Творца.
Прекрасный ясный поворот налево предстал во всей своей, пока ещё не познанной красе, пред молодым бездельником и словоблудом Иоганном.
-- Вот тайна достойная быть может жизни. Что за секрет хранится в этом повороте? Узнать его скорей хочу. -- Так мыслил юный господин, и мчал вперёд он лошадь под собой. Быстрее и сильней, сбивая в кучу пыль, тревожа спокойный разум печальной и седой дороги.
И вскоре благодарный мир дал радость от познанья тайны бытия. Земли едва касаясь, влетел наш юный господин в желанный поворот. И прямо перед ним, как будто из земли, возник венец творений Бога. Иль может то была усмешка духов злых? Но прямо на него неслась четвёрка хлебных лошадей. Неся с собой Богиню, которая живёт едва ли на Земле, казалось среди гор в туманной дымке дом её родной. Богиню, что встала из воды и воздухом овеяла себя.
Лишь только в последний миг сближенья он понял, что жертвой стал прелестных глаз.
-- Так вот загадка достойная лишенья жизни! Так вот таки удел мой и свершён. Я думал, что познал себя. И был уверен в том, что срок давно уж мой прошёл! Однако, вижу я теперь, что не мог настать он раньше этого мгновенья. Теперь же я готов покинуть мир привычный мне, уйти к Вратам решения судеб, доселе недоступным мне. Где я уверен, встречусь с созданием божественным моим. Где обрету я наконец миг счастья безграничный!
И с мыслями такими влетел, тараня грудью лошади своей, четвёрку хлебных лошадей. И жизнь готова отойти была от тел лежащих на дороге. Но взгляд тяжёлый со стороны Божественных небес заставил остаться всё как есть. Лишь пыль легла туда, где должно быть ей, и сгладила тем самым краски боли.
Бездельник Иоганн глаза открыл от чувства странного на сердце. И встрепенувшись он, увидев сад невиданной красы. Кусты оттенков разных разцветали, хвалясь друг перед другом резным своим покровом. Песчаная тропа, резвясь, бежала сквозь кусты, склоняясь вправо, влево, возвращаясь вновь назад, и постепенно удаляясь. И птицы яркими цветами носились средь ветвей, превознося свою божественность.
А самым ярким и прекрасным из пятен этих был человек, иль тот кто им казался, сидящий немного сбоку ближе к краю бескрайнего творенья.
Свой лик он к Иоганну обратил и задал всего единственный вопрос.
-- Скажи мне, Иоганн, мгновение назад, там, на Земле, что видел ты?
-- Я видел? -- Иоганн пытался вспомнить видения свои. -- Ах, да! Конечно же я видел Ангела любви! Я видел дух томящийся в тиши. Я слышал звук биенья сердца. Я видел деву, что дух мой разожгла.
Творец не смог сдержать улыбки на устах.
-- Скажи, а больше ты не видел никого?
-- Нет.
-- И двух ангелов небесных ты не видел?
-- Печалью полнится душа моя, что пропустил посланников твоих. Но был я всеми мыслями и телом в том виденьи первом.
-- Довольно странен твой ответ. Но что ж ступай, ступай на Землю.
И пелена, дающая покой забвенья, вновь спустилась, смыкая веки Иоганну.
Лишь только вдаль умчался шум от треска деревянных стоек и ржанья лошадей. Только краткий миг прошёл всеобщего бездвижья и безмолвия, как стон прерывистый и дребезжащий нарушил нить, сплетённую вокруг лежащих тел сочувствием и полным сожаленьем.
Неясный жест рукой, и Иоганн глаза открыл от пронзившей тело боли. Ещё мгновение назад на небе были тучи, но нынче видит он лишь бледну белизну. Что стало с миром, иль времени прошёл не миг, не два? И тут стрела воспоминания событий, разрывая ткани сердца, влетела в грудь его. И криком боли и утраты, иль жалости к себе, призыв души его разнёсся среди полей, лесов. Ответом был ему лишь тихий вздох. Вздох розы пред пчелой, вздох ландыша зиме. Но Иоганн смог уловить дрожащее движение тиши дорожной. И взгляд его метнулся в ту сторону где полотно покоя разорвало биенье сердца, желавшего лишь только жизни.
И страх в мгновенье затопил его. Сперва увидел он куски телеги деревянной, что в небо зло смотрели, и лишь затем глаза его узнали туманный образ в стороне.
И вот, над ней уже склонившись, сдувал пылинки с ресниц и глаз её, и щёку подносил к губам её, стараясь уловить дыхание. И, взявши за руки, он изучал движенье речек крови голубой, поймать пытаясь тепло её ладоней.
-- Мне нужен врач, мне нужен врач, -- Так Иоганн шептал себе чтоб разум мог ещё творить. И вот взглянув на скорбные останки былой телеги решил собрать подобие повозки.
-- Лишь только б были целы все колёса, тогда собрал бы я повозку для царицы.
И взгляд его всё резче и ясней изучал следы трагедии дорожной. Сложив по краю леса всё, что смог пригодного найти, к работе приступил, стремясь всё сделать побыстрей, забыв о том, что в сердце камень.
А рядом куст черники голубой, сложив листочки к стебелькам, тянулся к щепкам у дороги, стремясь закрыть собой печальные следы чужой беды. Под певчий хор, как будто тот был дирижёр, лес сглаживал черты мешавшие ему.
Под солнца плач вечерний, Иоганн вдали увидел наконец дворянскую усадьбу. Ещё ускорив шаг, сгорая от печали поздней, буквально через миг... Иль через век, торжественно неся волшебное созданье, вошёл он в дом друзей своей семьи.
Что в доме было том?
Удивленье? Переполох? Нет, ураган! Эмоций бури и теченья всколыхнули всю семью.
Врача?! Что произошло с тобой? Где лошади твои? Откуда кровь и кто с тобой?
Цветы в саду проснулись ото сна, подняв бутоны, стебли и листки, тянулись к окнам и дверям, толкаясь и шумя. И ветер вдруг открыл объятия свои, хватал деревья за макушки и пригибал к земле, то ли сердясь, то ли шутя.
Звучали быстрые удары кожаной подошвы о гравий серый, что в саду тропинки укрывает. Затем прыжок, удар кнутом, стук копыт и ржанье лошадей. Умчалась прочь повозка за врачом.
-- Неси её скорей наверх в ту комнату, где птица с клеткой есть, её оттуда сейчас мы унесём. И положи в кровать, а дальше мы займёмся ею. А сам же вниз ступай.
Прошла неделя или две, Иоганн давно не чувствовал уж хода дней. В открытое окно тихонечко вползал лилейныйный запах лип и ветви робеющих деревьев, слегка касаясь деревянных рам, старались подсмотреть покой от сна, казалось, вечного тогда.
Тем временем внизу за чашкой чая и хрустальной вазочкой янтарного варенья сидел уж седовласый врач. И в голове своей перебирал составы нового рецепта, который мог бы к жизни возвратить отраду молодого Иоганна.
Вдруг в столовую, где была почти что вся семья и доктор, вошёл Иоганн с букетом полевых цветов.
-- А, Иоганн, -- промолвил старый доктор и посмотрел на разноцветные ромашки в руках его, -- ступай, ступай наверх.
И Иоганн в мгновение взлетел наверх и тихо-тихо, едва касаясь пола скользнул за дверь.
И там собрался было он поставить свежие цветы взамен увядших, но тут шальная мысль его остановила. И развернувшись, он раскидал цветы по одеялу и подушке. И синие ромашки легли к рукам её, тем оттенив неявность тонких жил. А белые упали всюду по кровати, и к голове одна легла, прильнув ко лбу и белизну её украсив тем. Но что же это! Чудо! Румянец на щеках являлся как будто прямо на глазах. Иль то отсвет от лепестков ромашки красной, что лежала на подушке едва щеки её касаясь.
Но нет, вдруг дрогнули ресницы и белый свет нежданно превратился в тонкий блик. Глаза её открылись наконец.
Иоганн не удержал в душе невольный возглас: «Скажи же как зовут тебя?»
И шелест воздуха донёс ему в ответ, то ли вздох, а то ли стон: «Ада». И вновь глаза её закрыты были.
В лазуревых стаканах плескалась белая вода. И в доме улёгся шум от новых впечатлений в былинки тишины. Доктор вниз спустился, движенье тишины венчая: «Теперь уж будет всё отлично. Бесспорно, в этом нет сомнений.» И сел за стол. Поправив ветхие салфетки и обратив свой взор к посуде, он обратился к Иоганну.
-- Скажите, друг мой, Вы любите цветы?
-- Люблю? Ах, да! Но что?
-- Цветы, я говорю цветы.
-- Цветы? Какие?
-- Хотя бы те, что Аде принесли сегодня.
-- Ну, да. Конечно же люблю.
Доктор посмотрел как будто бы в окно.
-- И что же им даёт любовь такая?
-- Я собираю их... Любуюсь ими!
-- Достойный дар. Ну, а полить, полить Вы не пытались их?
-- Полить? Зачем, ведь дикие они.
-- Мой друг, в саду они растут. Откуда ж диким быть им?
-- Признаться, я не думал.
-- Быть может нелюбовь?
В ответ Иоганн лишь бросил быстрый взгляд на тень.
Казалось доктор был доволен тем и поправлял рукой движенье муравья к заветной лужице варенья. Ну а в уме перебирал рецепты старых средств, пытаясь в них найти ромашки, что растут в саду. И не находил.
Вздымая струйки пыли с пола, Иоганн к кровати Ады подошёл, уверенный в том что спит она. Изучая узор теней от листьев на стене, он стал на столике порядок наводить. И тут от шороха шагов и стука склянок глаза открыла Ада. И посмотрела на окно, затем увидев Иоганна, шёпотом его спросила.
-- Кто Вы?
-- Я тот, кто стал причиной Ваших бед. Я Иоганн, и это я столкнулся с повозкой Вашей!
-- Ах, то были Вы. Зачем же бешено неслись, и лошадь так могли загнать.
-- Молю прощения у Вас! И Бога я прошу лишь об одном -- чтоб были Вы здоровы, как и раньше!
-- Хоть повод есть сердиться мне на Вас, но почему то нет желанья истязать себя бездельным гневом. Я Вас давно уже простила.
-- Я рад, что сердце Ваше столь мягкое велит Вам быть ко мне добрей.
-- Скажите, вот что мне. В чьём доме я сейчас, и кто создал уют, столь радостный для глаз? Неужели дело Ваших рук?
-- Это дом друзей моих. Хозяйка создала уют, а я принёс цветы. Глава семьи жаждет мига видеть Вас.
-- Ну, так пускай немедленно придёт ко мне. Я уже почти здорова.
-- Быть может, -- Иоганн ушёл, неся в душе неясную печаль. Казалось нет надежды удержать её.
Внизу всё было как будто бы по-прежнему безоблачно-спокойно. Серая кошка лапой раздирала ковёр, осматриваясь по сторонам в желании найти мышь иль даже крысу. Но мыши с крысами всегда в столь неурочный час для них сидели глубоко в земле. Потому и продолжала задумчиво расчёсывать мягкий и тёплый запретный ковёр.
В кругу цветов, подушек и перин, сидела Ада с неясным взором. Вокруг цветов кружили пчёлы, спеша собрать пока ещё не ссохшийся нектар. Уж несколько цветков поникших, слезами наполняли охотниц за пыльцой.
А рядышком сидел на стуле доктор старый, осматривал больную. Пытаясь разобрать причины жизни в теле этом, иль то что держит там её. И ощутив биенье жил в руке владычицы невольных дум его, он обратился к Аде:
-- Скажите, милое дитя, вы любите цветы?
-- Нет не люблю, они мне безразличны.
-- Тогда зачем вы терпите вокруг себя их?
-- Так хочет Иоганн. Он думает, что они здоровье возвращают мне.
-- Вы верите ему?
-- Как будто да. Ему нельзя не верить. Когда он здесь мне кажется, что они и впрямь дают мне сил. В глазах его сомненья нет.
-- А может это не цветы?
-- Не знаю, может быть. Вот если б я ходить могла?
-- Нет, ходить вам рано. Я запрещаю делать это!
Доктор встал, задев и уронив ещё один букет. Негромко палочкой стуча, прошёл по комнате и вышел в коридор, неплотно дверь закрыв.
-- Как жаль! -- успела лишь воскликнуть Ада. И вновь осталась в пустынной комнате одна.
Неясный вздох донёсся из тиши таинственных лесов. Иоганн свой взор и слух направил в сторону листвы узорной и трав, тончайшей сетью укрывших земляные холмики от взоров и непрошеных гостей. Сегодня Иоганн, отдавшись тайному желанью, ушёл с корзинкой из тонкой бересты собрать немного ягод и трав душистых к чаю.
И вот теперь стоял в лесу на мху янтарном, стремясь унять биенье сердца непокорного. С тем чтоб не вспугнуть ту, чей вздох заставил вздрогнуть душу, а вместе с ней и мысли. Косуля молодая стояла перед ним, глаза прикрыв, в печали странной для зверей. Казалось -- печать Творца лежит на ней, и тепло от рук его на шее и боках хранит. Иоганн невольно чувствуя тепло всем телом потянулся к ней и шаг вперёд он сделал во мху, смягчающем движенья.
Косуля развернулась и пошла, неспешно раздвигая ветви. Иоганн скользнул за ней, стараясь не отстать, не приближаясь слишком. И так они к тропе спустились, уходя всё вдаль, всё вдаль от мест привычных Иоганну.
И вот уже, идя дорожкой золотой, пришли к серебряным вратам. Косуля грациозно из камня золотого на дороге копытцем высекла искру. И от звука скрытого ворота отворились. Открылся мир непознанный ещё тому, кто сердцем шёл за знаками судьбы.
Иоганн переступил через порог и поле пред собой увидел. На поле холм, а на холме храм Божествам. К нему поднялся он и внутрь ступил, робея перед волею чужой. И в центре он увидел камень круглый с лежащими на нём цветами. И в круг стояли шесть монахов. У каждого из них был символ свой иль жезл, которым он творил молитву, и заклятье с ней, Богам, несущим Свет. Седьмое место пусто было. И жезл без действия лежал на месте том. Едва заклятье сотворили, и травы в кругу на камне иссохли и рассыпались в прах, как один монах, что был главою здесь, к Иоганну обратился:
-- Так ты пришёл. Я знал, что ты придёшь, иль верил, но то равно. Ты истину искал. И сердцем путь ты прочертил себе. Так значит здесь и есть источник сил твоих, родник дающий воды жизни. И истину ты здесь найдёшь. К тебе сама она придёт с небес по волии Богов. Останься здесь, займи пустое место и жезл свой вновь в руки забери.
Иоганн сделал шаг и оглядел ряды крестов на стенах храма, небесный купол над собой, вновь стены, узор на них, таинственные буквы на полу -- он сделал шаг вперёд. И вдруг как будто невидимой рукой его отбросило назад. И боль пронзила тело, в глазах застыл ужасный след -- он жезл свой увидел. И больше он ничто не помнил. Лишь только не бытье.
Под сенью листьев тонкого ореха очнулся Иоганн. На небе в это время ещё увидеть можно было недавние следы угроз дождя. Но листья шелестом своим разум в сон старались окунуть. Надвигались волны позднего заката.
Оставив позади желанья размышлять, Иоганн поднялся и вниз пошёл с пустой корзиною в руках.
И вдруг увидел он прямо на дороге жалкий маленький росток, едва торчащий над землёй. Цепляющий корнями чуть уловимые песка крупинки. Солнце изожгло нещадно стебли, лепестки.
«Так свет дневной даёт и жизнь и смерть. Лишь только волею своей согреет, осветит и жизнь дарует. Иль жаждой неизбежной по прихоти своей убьёт любого на Земле. В нём дар Творца! А есть ли он во мне? Что я несу? Что миру подарить могу? Вот если б я Творил, то верно бы тогда Творцу подобен был!» -- невольно мысли Иоганна возвращались вновь к недавнему событию. И только чувства было улеглись, как дикие увёртки ветра всколыхнули память: «Косуля, что волшебством окружена была, не украла ли любви моей? Не предал ли я чувств своих, когда ступил на холм с безбожным храмом? Любовь моя жива ль ещё?»
Разящим остриём копья, страх сердце разорвал. Весь мир в секунды растерял красные и зелёные цвета. Всё залили синие безликие, но бесконечно разноцветные тона. И Иоганн понёсся вперёд, надламывая ветви и стебли, растаптывая мелкие песчаные кочки и едва выбившиеся из земли ростки молодых и наивных трав, сшибая на пути одиноких шмелей, не успевших вовремя наполнить себя живительным нектаром и взлететь с опасных и хрупких ветвей и лепестков полевых растений. Иоганн был в страхе, что не успеет, что тонкая и неуловимая птица сердечного счастья и боли улетит и больше уже никогда не посетит его и без того бесчувственное сердце.
Покой уютной тишины нарушен был внезапным ураганом. За что и вызвал на себя его источник, Иоганн, шквал гнева и ворчанья пчёл, цветов. Но не замечая это, у кровати на коленях уже втянулся в ливень событий и раздумий. Бродил в лабиринте глаз. Забирался дальше, дальше... пропадал. И вновь от края уходил во внутрь, стремясь пропасть совсем и не вернуться никогда из Ады глаз. Моления искал среди запутанных путей. Прощения молил, стремясь от правды быть честней. Искал ответ, Божественную тему. И что-то тайным отзвуком, биеньем, говорило: «Здесь оно. Найди скорей, тебя не будут ждать Творцы».
И в упоенье прижал к себе несущую лик божества. И сожалел о земле своей приверженности: «Так, Ада, милая моя, как мог бы быть полёт волшебных фей в стране бескрайних снов простым и лёгким для меня, так звук и чары слов твоих легко приходят к сердцу моему. Прошу, прости меня. Я мыслями не тот, что на картине. Но всё равно сохрани мой маленький портрет. Я так люблю тебя. Боюсь нарушить хрупкий мир в котором солнце дарит свет тебе. Я же -- ночь. Я тьма. Тьма во мне, и я во тьме. Беру начало жизни там, и вздох последний ей отдам. Боюсь, что твой росток погибнет в темноте, и что дыхание моё смертельно для него. Прости меня, я так тебя люблю».
Среди листвы, что за окном, возникла тишина. Сперва едва касаясь уха, но после чутьё, крепчая и дальше разливаясь, затопила и обеззвучила весь сад, а вместе с ним и дом.
И Ада, сжав Иоганну руки, на ухо прошептала: «Ты мне не скучен. Ты ночь, что день сменяет и сон прекрасный дарит мне. Как без тебя скучает свет. Как без тебя Луна взойдёт и светом серебристым укажет путь тебе и мне. И мой росток волшебных снов не умрёт от чар твоих. И я люблю тебя сильнее сил Земных. Твои мечты и сны тревожат жажду жизни. Ты Брат мой поднебесный! Поведай новый сон».
-- Новый сон? Ну что ж сегодня ночью мне явился он. Послушай.
В лесу совсем не страшном, отрадном взору и прекрасном я бродил, печально рассматривал просветы дальние среди стволов. И тут в одном из них увидел я тебя. Едва ли мог лишиться я рассудка, то ты была. И я стремительно к тебе пошёл. Но вдруг живая пелена окутала меня, а когда я вновь тебя увидел ты белкою была. И я погнался за тобой я тоже белкой стал по прихоти своей. Так мы неслись сквозь сучья, ветви, листья по земле. И вдруг на дерево вскочила ты. Я за тобой. И вот мгновение назад ещё на ветке ты была, цепляясь коготками за кору, как стала вдруг голубкой белой. И сорвавшись с ветки вверх взлетела, оставив вновь меня. Но коготки свои разжал и с ветки вниз я полетел, расправив хвост и лапы. И вот я тоже стал белым голубем, и к небу, расправив крылья, полетел, желая лишь найти тебя. И вот увидел, и за тобою вновь погнался. А ты уже и цвет и форму крыльев изменила. Летучей рыбой в море вдруг упала. Я за тобой. В глубинах моря среди бесчисленных отрад тебя искал, и нашёл только лишь когда морским коньком я стал, и мир увидел через глаз его. Ты была русалкой с хвостом от рыбы. Тогда тебя я подхватил и вверх в мгновенья поднял. Мы были бесцветным газом, я в тебя, а ты в меня перетекли и вместе растворились в мире. А затем из глубины небес на землю водяным потоком, сметающим последние дворцы, мы принеслись. И ворвались с бестактным шумом в тихий мир речной. Я снова стал собой. Я потерял тебя. Здесь я проснулся и увидел, что мир давно оправился от ночи, и только я один ещё лежу, отдавшись теплоте дневной.
-- Это сон?!
-- Сон.
-- Ты в том уверен?
-- Как будто да.
-- А был ли там Творец?
-- Творец? Да был. Он был в траве, в листве, в той белке, что так скоро убегала от меня. Он был в тебе. Он был тобой. Он будто сверху наблюдал за нами. Он был во мне. Я был Творцом. И я творил. И дерево, и море, и тот дождь. Биенье двух сердец служило силой мне. Один я был бессилен.
-- А что потом случилось вдруг с тобой? Куда девалась мощь твоя? Куда пропал твой слух и зренье? Ты потерял меня, иль я покинула тебя?
-- О Ада, сердце замерло моё, откуда знать мне это. Я не помню тех мгновений, столь тяжёлых для меня.
-- Не лги мне, Иоганн. Ты помнить должен. И сны даны не с тем чтоб ты забыл. Иль ты боишься признаться мне в правде страшной для тебя. Так всё равно судьбой расписан ход событий. И тебе лишь дан намёк. А ты его забыть желаешь.
-- А может это не судьба. Быть может с ней бороться можно. Бросить вызов смерти каждый может. Ну, а судьба? И победить её. Что нам мешает сделать это?
-- Твои слова. Ты хочешь обмануть себя.
-- Так я уже сказал, что потерял тебя!
-- Так что же это было? Сон, виденье, озаренье?
-- Теперь уже не знаю. Как будто сон.
Луна в ночной туманной тишине с бесстрашьем Землю окунула в серебристый цвет слёз своих. И томные цикады с трепетной надеждой внимали Лунным отзвукам с небес, и вторили баюкая любви негромкий голос.
В такую ночь в раздумье и заботе лежала Ада. Ей не спалось. И с тихим стуком веток об окно, надеялась она отдаться власти сонных королей. Но сны не шли. И только едва движимые раздумья, тревожа гладь души, манили Аду: «Иоганн, он прекрасен. Он так мил. Всю комнату цветами окружил. Хоть были безразличны мне они, но теперь в моём унынье и тоске, почти что лучшими друзьями стали мне. Вот этот жёлтенький цветок уж третий день за мною наблюдает. И третью ночь я с ним говорю, а он мне отвечает, то да, то нет, то может быть. А иногда он говорит: «красавица, любовь последних дней моих, люби! В любви, отрада дней земных, и нет других забот для нас. Для нас цветов, для вас людей. И быстро засыхают те цветы в которых неб любви. Что выросли в тени других цветов, иль подарили их в душе храня безличье к жизни. Пока жива люби. И нет другой заботы у Творца, чем мир заставить чувством жить. С тем и посылает нам тревоги, что б не забыли мы бесценность жизни.» И Ада с болью вспомнила, как увидела печати тлена на листьях и лепестках цветка. Так значит завтра иль послезавтра Иоганн заменит на другой его. Как жаль, быть может засушить его и навсегда оставить при себе? Нет то радости не даст».
И так в беседах и раздумьях время шло, неслышно забирая в объятия свои источник жизни. Расплату за мгновенья счастья. Мгновенья годом были.
В чёрных глазах, как в мягком бархате купалась Ада. Сегодня глаза у Иоганна были чёрными. Он зашёл пожелать доброго утра. Иногда его глаза бывали серыми или карими. Ей не нравились его серые глаза, в них была холодная сталь косы, подкашивающей воздушные цветы райской весны. Ей не нравились карие глаза чернокнижника, читающие внутри каждого тайную книгу. Когда у него такие глаза, Ада ощущала весь мир пустынной скучной комнатой без цветов. Наверно ему бывает смертельно скучно, он слишком много читает... Но сегодня его глаза черны. Он видел рассвет, и чувствовал, как просыпается лес. Он хочет мне сказать про новый сон, про утро, лес и дом. Но не знает что важней. Ничего, тишина в минуты эти бесценнейший из всех даров подарок.
Лёгкий ветер слегка задел чёрный бархат. И подхватил, едва дыша дыханием своим, пылинку -- Аду, что с радостью в объятьях игрою наслаждалась. И вглубь повёл её в запретные чертоги.
Иоганн неверною рукой дотронулся до Ады, смотревшую в его глаза с приятным телу чувством ласки и довольства. И лёгким звуком шелеста дождя иль ветра отстранил завесу, и сквозь щель увидеть можно было храм. В него и притянул застывшею в Божественной усладе легчайшую пылинку -- Аду, и ту завесу вновь прикрыл. В том храме есть четырнадцать зал для гостьи. И в каждой яства, музыка, убранства и чуткий собеседник. Нескоро сможет та пылинка -- нежданный странник, вновь выступить из Храма. Что б выйти за пределы древнего строенья надо унести с собой подарок от того, кому сей Храм построен. Принять в себя частичку Бога -- Творца. В обмен оставить же частичку от себя. Подарок при рождении Бога Любви. И лишь обмен подобный способен силу дать Творцу для Храма нового. Для будущей любви.
-- Иоганн, -- хрустальным звоном разбившихся бокалов разнёсся голос Ады в застывшей пустоте.
Иоганн бродил в тончайших тканях мягких грёз, в тот миг, когда янтарный голос Ады вернул его из дальних путешествий к тёплой комнате и едва чувствительным чертам своим.
-- Ада, я так рад тебя увидеть. Глаза твои сегодня бархатистым светом пеленят меня. И я едва почувствовать могу, что хочешь ты сказать мне этим утром, едва уловимом в своих стремленьях. Я вижу, что твой сон навеян птичьим пеньем у окна, и тем он стал столь лёгок и воздушен, что до сих пор туманен образ мой в тебе.
Ада мягко, едва движимо, потянулась среди цветов -- бессменных спутников своих в мечтаньях и мирах.
-- Я так ждала тебя. Сегодня доктор мне разрешит спуститься вниз к чаю и утренним беседам.
-- Я знаю, его сегодня видел. В костюме без малейшего следа пылинок, давно осевших в нём, в кругу таинственных духов и формул в голове, он бродит по столовой, готовясь с новостью к тебе подняться.
-- Ты мне поможешь, Иоганн?
-- Да, конечно!
-- Тогда не будем ждать мы старика. Обрадуем его внизу нежданной встречей. Подай мне руку, Иоганн!
Трепетным теплом сухой руки ответ был Ады на прикосновенье Иоганна. И, слегка оторвавшись телом от подушек, ногу опустила на пол, затем вторую и села на кровать. И лишь потом Иоганн подхватил её, и Ада встала. И так они пошли вперёд, паря над полом в туманной бархатной пыли, вздымая звуки от земли и обращая в яркий свет всё то, что их душистых рук коснулось в всеобщем забытье.
Так Иоганн и Ада вниз спустились, ведомые лучом, спустившимся с небес от солнца по волии Творца. Медовый смех цветов и пчёл окутал этот день, весь сад и дом, и щебетом разрушил тишину, слегка застывшую в картинах поднебесья и земли.
-- Иногда мир мне кажется хрустальной сферой, сгорающей в наших руках. А вместе с собой она сжигает брильянты и алмазы, превращая их в пепел. И только редкие золотые и серебряные струйки металла в листьях, ветвях деревьев и травах обладают почти что бессмертием. В то время как медные корни медленно пронизывают землю с тем что бы навсегда охватить её в свой плен и после этого ни за что не отпускать своих едва видимых жил. И так в этой хрустальной сфере, что держим в руках, мы ясно видим себя и свои мысли, и, разбивая или сжигая её, мы становимся частью безутешного мира. Скажи мне, Ада, ты видишь в этой родниковой воде эту сферу или часть её?
-- Ты видишь мир сплетением чудесных металлов? Но они не живы для тебя. А видел ли ты, как янтарный камень вздыхает о земной любви? Как он скитается по дну морскому в поисках берега, и с каким диким опоеньем воли и любви выбрасывается на мёртвый для него берег? А знаешь ли, что крупинки золота на речном дне -- это слёзы подземного мира о близости и недоступности родниковой холодной ласки, размалывающей самый крепкий камень, самые чуткие сердца. Ты же видел дыхание серебряных жил в листве под сладострастным и одиноким Лунным сиянием. Так о каких сферах в воде ты говоришь? Неужели этих чувственных мелочей и радостей тебе не достаточно? Чего более ты можешь желать?
-- Ах, Ада, я вижу боль в каждом камне. И она ослепляет мне разум и глаза. Я не вижу в бездвижьи жизнь и в движеньи отсутствие её.
Иоганн и Ада сидели на каменном берегу быстрого родникового ручья, и тёплые умилённые ветви берёз спускались к самым лицам, скрывая их от взоров со стороны. И венок птичьих песен окутавшей пеленой спустился к ним. И Ада в бесчувствии упала на руки его. С ресниц одна единственная слезинка спустилась по щеке. И поднял, в дом понёс её под шелест леса и садов, с надеждой провожающих их след. В тот день для Ады впечатлений было слишком много. Впервые за это время встала и спустилась вниз, впервые вышла в сад и с Иоганном в лес, к ручью, ушла гулять.
Лёгкий сумрак мягко захватывал в свои объятья сад и его обитателей, незаметно и чутко просачиваясь сквозь стены и окна внутрь дома. И там, окружив каждого пеленою забвенья, открывал таинственною страну сновидений. Но не каждый решался войти в неё, отдать себя во власть тайных помыслов и непостижимых целей. Так и Иоганн сидел на краю кровати возле спящей Ады. И боялся окунуться в сон, лишив себя тем самым блаженства чувствовать её дыханье. И ощутить биенье крови в венах сердца. И в то мгновенье он вспомнил счастливейшие дни свои, и размышлял под взглядами цветов: «Ах, Ада, что толку мне от тела твоего, когда не вижу в нём я чувств твоих? Что толку видеть мне тебя, коль помыслы твои мне недоступны? Как мне хотелось бы узнать, хоть каплю дум твоих! Почувствовать хотя б чуть-чуть твои мечты! Я б жизнь отдал за то чтобы уметь читать твои морщинки. И видеть разум, сердце и сознанье в сгибе пальчиков твоих, иль в ямках на щеках. Нет, не чуть-чуть твои мечты желаю знать! Я полностью хочу познать секреты всей твоей души. Я целиком душой твоей желаю овладеть! Мне мало власти на земле- Душой?! О, Боже, что же я сказал!»
И Иоганн вдруг страшно изменился в лике. Взор блестел тревогой ненасытной, а руки в страхе побелели. Печать чужого мира на нём в мгновенье отразилась. И вспомнил он видение своё лесное. И символ свой.
«Так неужели души я возжелал?! И мне нужна одна её душа и больше ничего! Так что же Демон я, которой в ужасе своём подземном и дикой жажде утолить себя, вырвался под солнце, ища себе поживи? Иль я посланник тьмы, должна она со мною сделку заключить? И должен я презреть Творца -- предать его любовь? Где помощь мне искать? Как мне ответ найти?»
В мерцанье лунных бликов Иоганн нашёл отраду для уставших глаз своих. И наслаждаясь блужданием таинственных лучей он продолжал, как самый бережный хранитель чуда, едва дыша сидеть над Адой и сберегать её ночной покой от дум непрошеных и злых.
И вот прошло мгновенье или два, а Иоганн во власти бликов серебристых. И, позабыв уже о доме, саде и об Аде, вперёд сорвался, и к небу и Луне, дарящей мир душе, стал приближаться с волшебной быстротой.
И не успел Иоганн испугаться иль удивиться, как оказался на Луне перед хрустальной залой. И лишь собравшись мыслями и духом, забыв о радостях Земных и о тревогах в снах ночных, решился преступить черту, что отделяла залу от других миров. И Иоганн, боясь нарушить тишину, вошёл в неё. Но гул шагов в мгновенье разлетелся в стороны и ввысь, и там он от чего-то в сто крат сильнее стал. И вся зала немедленно к нему своё вниманье приковала. И первой среди них была возможно королева или принцесса. Возвышаясь на хрустальном троне над всем своим Народом, она властительно смотрела на Иоганна.
И он, подчинившись тайной воле, к трону подошёл и преклонил колено небесной красоте.
Королева Лунных грёз поднялась с трона, и обратилась к Иоганну: «Принёс ли ты, что должен принести? Принёс ли выкуп за меня отцу? Ах, да, я вижу, что принёс. Отдай, и я возьму подарок твой бесценный!» И руку протянула в сторону к нему.
Едва сумев касанья избежать, Иоганн лишь в этот миг заметил у себя в руке цветок земной. Цветок весны и лета -- ландыш, в котором боль Творца. Цветок, что вовсе не цветок, в нём слеза возлюбленной о покинувшем её любимом.
«Ну что ж ты медлишь?» -- небесная красавица лучистым ясным взором смотрела на него. Казалось, взгляд её с сияньем Лунным проходит сквозь любые тени и преграды. Казалось Иоганну, что виден полностью без тайн он королеве. Любой помысел иль тайна для неё совсем не тайна. И стоит ей лишь только захотеть, и власть над ним, над сердцем и душой его она играясь может получить. И нет в нём сил таких, чтоб сохранить своё же собственное сердце.
«Ты заставляешь ждать меня. Иль ты уже не хочешь властвовать над миром, иль ты уже не хочешь мастером над снами быть, и суть вещей в виденьях познавать? И через виденья истину другим открыть, живущим на земле. Иль я тебе уж безразлична, и познанье тайн больше не влечёт тебя? Ответь мне, Иоганн».
Иоганн был заколдован словом тайн, и, двигаясь как будто воздух слишком вязок и тяжёл ему, рукой своей, но как будто бы чужой, он потянулся, чтоб отдать цветок.
И вдруг нежданно яркий Лунный блик упал к глазам закрытым Ады. Она, почувствовав укол неясный, проснулась в час ночной, и перед собой, сидящей на кровати, тень нечёткую увидела. Как будто Иоганн, как будто бы не он. Страх душу охватил её, рукой своей руки его она коснулась. Тень вздрогнула пред ней, и лишь тогда смогла увидеть сидящего пред ней -- то был Иоганн.
От прикосновенья вздрогнул Иоганн, видение исчезло, перед собой увидел Аду он. И радость тёплым ураганом охватила полностью его, и в трепетном приливе жалости к себе он обнял Аду.
Лёгкая дымка синеющих облаков, внушающих Божественную благодать в душу каждого, не спеша поднималась от горизонта, поднимая на себе в торжественной радости свершённого дня блики солнца, стремительно взлетающего на вершину небесной сферы.
Сад укутался мельчайшей солнечной паутиной, скрывая в ней красу своих цветов и ягод. Как будто бы стыдясь перед Творцом небесной тайны жизни своей не совершенной формы, как будто бы нарочно цвет свой приглушая.
И в этот миг, пока из лесу не слышны гулянья птиц дневных, когда ночные бабочки, жуки уже попрятались от света, услышать можно пробужденье муравьёв от сна. Их первый зов к началу дня, и звук открывшихся ворот, неясный шорох по песку легчайших лапок -- услышать след столь невесомый заботливых лесных творцов самих себя.
И в этих звуках, спугнувших тишину, едва ли можно распознать дыханье Иоганна. Уж в этот ранний час в саду трудился он, боясь проспать восход пленящий силы. Как будто в небытье рассаживал цветы по грядкам и рядам. В лесу до этого, ещё во тьме, бродил и собирал в местах заветных давно отцветший ландыш. И вот теперь, их светом осветив, он снова в тень под старые кусты сажал в саду. И каждое растенье он поливал водой, в которой растворил слезинки слёз своих ночных. Как будто бы желая прощенье навсегда скрепить своё. И каждый день в букет для Ады новый вставлял он ландыша листок, тем самым пытаясь память обратить в ничто.
В глуши лесной, дарующей отраду жаждущей душе, Иоганн сидел отдавшись трепету божественной тоски. Искал себе и сердцу своему признанье иль оправданье пришедшее извне, не от себя. К чему стремился в эти дни? Чего желал? Куда девалось чувство бытия? Ещё недавно так ясно чувствовал себя избранником небес. И ощущал источник сил волшебных в своей груди. И в каждой ветви леса, в каждом вздохе присутствие Творца мерещилось ему. Воля -- мощь его, ведущая во тьме. И почему теперь так скучен мир? Где жажда к познаванью? Куда девался холодок внутри от неба, грёз ночных?
Ответ простой и он страшит. Упрёк себе и ужас признаванья. Иоганн устал. Как гром, болезненным раскатом в расколотой душе иль огненной змеёй в пустыне мёртвой промчалось это слово в сознаньи Иоганна. Я устал! Устал за эти дни от боли в сердце, трепете в руках, бессонных снах и полных грёз ночных видений. То к чему я так стремился, чего так ждал о чём молился свершилось наконец. И что же я теперь? Творец? Избранник Бога? Нет, не творец. Посредственный жилец земли. Но жить я не могу без этих чувств теперь. Лишь только снова мир окраситься в цвета, что прежде видел я. Лишь только Ада станет безразличной мне. Тогда я в тот же миг тоскою обовьюсь на век, стремленьям вопреки своим. И дух умрёт во мне, и я предамся искушеньям -- слабостям своим.
И Иоганн тихонько засыпал, едва заметно для себя, в объятьях мха томительно лесного, и хвойный ветер укрывал его. В то время стройные ряды маслят сокрыли Иоганна ровными кругами, создав вокруг него непостижимый лесному зверю лабиринт волшебных слов.
-- Что же так тебя печалит, Иоганн?
От внезапности вопроса дрогнул он и, голову поднял. Оцепененье завладело им. Здесь не был никогда. Ведь только что в лесной глуши казалось на одно мгновенье задремал. И вот теперь как будто под землёй среди камней и пустоты.
-- Ты, кто такой? Чудовище? Урод? Твой образ едва ль я угадать могу среди корней и мрака. И лик подобный страшен мне. Мне кажется, что здесь могильный запах. Ты кто такой?
-- То, что видишь ты, твоя фантазия тебе на ухо шепчет. Я дух подземный, сила леса, сада и цветов. Моею волей в твоём саду цветут цветы и в лесу ещё крепки деревья. Меня увидеть ты не можешь. Ах, да! Ты сбил меня. Я узнать хотел чем грустен ты? Что душу омрачает?
-- Как я тебе могу сказать, как я могу в слова души порывы обрядить? Какими тайными причинами объяснение найти своим печалям? Как я могу познать свои желанья и стремленья? Как мне поведать какую боль мне дарит каждый первый солнца луч, а в месте с ней и счастье, быть может, неземное?
-- Мне кажется, что просто ты желаешь себе и мне сказать: «Я люблю её». Но ты не знаешь, что значит быть в любви, что значит жизнью жить живой и сильной. От того и страх в тебе, трепет и боязнь.
-- Быть может ты и прав. Я действительно любви не знаю.
-- Глупец. Ты знать её не можешь. Нельзя познать того чего нет в бытие. Я жизнь живу по сроку равную Творцу и понял, что в мире нет любви. Любовь -- всего лишь бред слуг Творца.
-- Я тебе не верю. Ты лжёшь.
-- Ну, что ж не верь. Но лишь одну историю тебе я расскажу. Но нет, то даже не история, то истина, прошедшая века. Хотя постой, ответь мне прежде на вопрос. Ты был в саду небесном, цветы, что там растут, они прекрасны?
-- О, да!
-- И ты ничто от них не слышал? Вздоха, стона, радости, веселья, просьбы, жалобы какой. Не ощутил ли боли ты от них, пусть, страха иль безумства? Не ощутил ли ты того, чем те цветы живут, что то за цветы?
-- Нет, но кроме благоговенья всему что вижу я в мгновенья те чувствовать не мог. Я был уверен в том, что не живу уже. И мир иной непостижимый ране стал мне доступен.
-- Я так и думал. В минуты те почувствовать не мог ты ничего иного. Иначе бы Творец приблизить к небесам тебя не смог. Тем более свою печать в тебе оставить. Но зря ты не услышал тех цветов. Тогда б, услышав голоса, ты сразу понял, что это не цветы, то души. Цветы расти не могут над землёй. Моею силой кормятся они, и только я могу им жизнь давать. Лишь только стоит корни их земли лишить, как связь со мной прервётся. Вот и умирает всё, оставленное без силы жизни. А Творец мечтал всегда свой сад создать на небе. Но нет той силы у него, что есть во мне. Он не способен жизнь вдохнуть в цветок. Вот и заменяет их на души, таких как ты. Сказкой о любви к себе манит и заставляет Вас собой ему служить. Я знаю, ты мне не веришь. Ну что ж, тебя пленить словами я не стану. Мне в тебе не нужно ничего, хочу что б ты лишь истину познал. А для того отныне будут погибать от рук твоих все те цветы, что ты посадишь. И будут увядать почти мгновенно, едва ты в дом внесёшь, те что собрал в букет в саду, в лесу и на поляне. И ничто тебе помочь не сможет. И тогда ты узнаешь кто сильней, и кто честней из нас троих!
С последним словом мрак обнял Иоганна и положил его обратно, туда, откуда так бесстыдно выкрал совсем недавно, и вновь рассеялся среди ветвей и мха, как будто и не было его.
Тук-тук, тук, тук, тук-тук-тук. Удары на грани чувства задавали танцу ритм муравьям и птицам, не успевшим скрыться в дом от летнего дождя, и Иоганну. Отдав порыв души властным звукам, голову от мха поднял. Рукою уперевшись в землю мокрую уже, не в силах усидеть на том же месте, взвился, встал. И танцем лесным понёсся, листву и ветви задевая, и волны капелек воды себе на голову сзывая, и тем меняя ритмы танца. Так, пьяня чащобу, под покровом небесной влаги, нёсся к краю леса. Спешил попасть быстрей в радушный дом, к друзьям своим и Аде. Старый доктор -- образ этот возник в его сознании, как будто тот в мгновенья те не мог прожить, не видя образ Иоганна, и призывал к себе, пытаясь сократить разлуки срок. Хотя, наверно, только смелые и глупые черты от тайных мыслей воззвали к жизни образ этот. Что может быть нелепей, чем старый доктор, спасающий цветы? И Иоганн вдруг вспомнил про цветы, и сила новая его схватила и повела вперёд, раздумья вытесняя прочь.
И вот, дорогу чувствуя едва ногами, примчался к краю леса и вдали уже увидел дымку, сквозь дождя черты, почти родного дома. Цепляя, корни, глину и траву, рванулся он сквозь ветви напрямик, а те, как будто бы ему мешая, ещё плотней сплетались перед ним. Но вот уже изодранный, в рубахе в клочьях, он по полю летел вперёд, ногами рвя сомкнувшиеся травы.
Через калитку перелетев, он мчался дальше, дальше через сад по тропке и кустам, быстрее к дому. Успеть, успеть бы, не опоздать, не остаться вновь как прежде одному. И вот видна та дверь, к которой так стремился.
Но вдруг как будто бы с ударом грома мир переменился, и даже цвет дождя на миг в иные краски обрядил себя. То дверь открылась с диким треском, и страшный зверь оттуда выскочил и на Иоганна бросился. Страх ужасом схватил его за плечи и приковал к земле, казалось что на век. И лишь затем увидел -- то не дикий зверь, а доктор. В руках своих держал цветы, и в пыль от капель превращались. И он кричал, как будто ветру: «Иоганн! Твои цветы! Твои цветы... они иссохли!»
Срывая петли, взрывая воздух, Иоганн ворвался в дом. И на столе обеденном увидел он три полевых цветка в тонах тончайше синих, как будто бы живых. И в бешенном биеньи жил, волнении рукою он потянулся к ним. Лишь только за спиной услышать мог: «Не тронь!» Но вот уже два пальца непокорных обхватили тонкий стебель, и, ласково коснувшись листиков цветка, уже во власти страха тайных чувств к себе его привлечь в объятия свои желает. И вот, едва лишь потянув, он обнаружил на ладонях пепел -- прах. И выпустив из тела крик, он кинулся к дверям и в сад. В саду молчала тишина, свои владенья озирал, как будто бы обнюхивал, искал себе приют чарующий чудовищный хозяин. Раскаты грома, бьющий ветер и вода. Вода внизу ручьями, размывая в клочья глину, рвалась навстречу друг другу, сливаясь в реки, водопады. Срывая всё с земли, что было отдано ей для игры. Вода сниспадала вниз и рокотным потоком поила безумствия воды. Иоганн сделал лишь шаг в сторону сада, как сильнейшая молния рассекла небо кривым зигзагом и вонзилась всей своей остротой в дерево, что росло в саду. И кровавые брызги -- искры разметались во все стороны, задевая и раня всё что ещё было живым в саду. И гром, как будто болезненный вопль дерева оглушил, пробрался в каждого, ошарашил своею мощью и выкинул грубым природным толчком Иоганна из сада, обратно в дом. И там, развернувшись, в углу на стуле, среди пуховых платков и одеял увидел Аду. И бросился в рыданьи к её ногам. Обнять, прижать к себе -- желание одно простое. Невыполнимо. Казалось что рубашка, руки, тело всё в крови. И не вода на пол ручьями падает с него, нет не вода. Но руки Ады так близки. Среди тумана слёз уж разобрать черты, слова не мог. Лишь только тепло, тепло от рук её пытался уловить.
-- Иоганн, что с тобой? Ты испугался? Света? Молнии, дождя? Иль что то тайное тебя тревожит? Твои глаза, в них яд. Мне кажется, что через тебя он мне передаётся.
-- Цветы, цветы.
-- А что цветы? Они мертвы, в них страсти нет. Лишь только разум с природной точностью взлелеян. Ты сам уж столько раз своей рукой срывал к венкам их стебельки и листья.
-- Но я срывал лишь те, что позволяли мне. Лишь те, что видеть жаждали тебя. И только для тебя, тебе служить желали в последние часы своей недолгой жизни. Мечтали о слезах твоих, о сердце и любви твоей. Но ты ведь ни одной слезинки им не отдала и сердце сберегла своё. Скажи кому? Кому, ты сердце и любовь свою отдать желаешь? Чья страсть в тебе навечно обрела себе приют? Иль никому, иль будет вечна тишина, безмолвие твоё.
-- Откуда знаешь ты чем я живу, и сколько слёз пролила я, кому?
-- О том мне говорит увядший вид цветов.
-- Ах, вот зачем ты мне дарил цветы! Чтоб тайны узнавать мои! Чтоб душу у меня украсть. Ну что ж считай ты победил. Открою тайны я свои и поделюсь всем самым сокровенным, дорогим. Но не с тобой. Цветку. Цветку хранящему разумность с безрассудством, страсть, уродство, страх, веселье, красоту. То роза из синих лепестков. С ней я поделюсь душой своей. И от неё тогда уж, коли любишь, узнать ты сможешь силу страсти и любви моей. Так подари мне розу из синих лепестков! И лишь тогда поверить мне ты сможешь. Слышишь... подари!
Иоганн привстал и посмотрел в огромные глаза, как будто без зрачков, широкие и тихие. В которых сладостный нектар любовный растопил и затопил, казалось, вечные мечты. Всё в грёзах. Грёзы -- мир, дом и сад. Грёзам отдана судьба, и грёзы торжественно владеют рабской силой. Стол, окно, доктор... Иоганн поднялся на ноги, и вытянув из Ады рук тонкий стебелёк ромашки в свои, к лицу поднёс и загадал себе лепесток.
-- Скажи мне, Ада, какой я загадал лепесток?
Руки её потянулись к цветку и за собой подняли Аду вверх, с которой падали на пол теперь не нужные накидки, одеяла и платки. Пальцы её схватились за лепесток...
-- Нет не тот, -- подумал Иоганн.
... И потянули к себе. Лепесток оторвался от цветка и, отпущенный вниз пустился, лукаво убегая от взглядов Ады, Иоганна.
И пальцы снова тянутся к цветку, и вскоре вновь кружится вниз белый лепесток.
-- Нет, не тот, не тот. Опять не тот. Нет. Нет. Нет. Не тот.
И вот в руке у Иоганна ромашка с одним единственным листком в венчике цветка. И пальцы Ады тянутся к нему. Обнимают за края и слегка примяв, с невидимым благословеньем отпускают их. Играясь Ада отбегает в сторону и чарующей улыбкой Иоганну говорит: «Я угадала. Видишь я угадала.»
И Иоганн немым ответом отвечал: «Да, угадала. Ты угадала.»
И с игрою Ада шепчет: «Роза из синих лепестков. Всего одна лишь роза. И моя душа твоя. И ты поймёшь, что моя душа давно твоя, что нет души. Нет души».
Иоганн торжественной печалью ещё разок взглянул на Аду, и развеял в комнате рукой пыль от только, что ещё живой ромашки. Лишь только тот единственный лепесток упал на пол, не превратившись в прах. Форму, цвет и запах чудом сохранил.
Он развернулся, в дождь ушёл. В саду нашёл конюшню, а в ней коня. Сел на него и улетел. Улетел вперёд за холмы, за леса и над холмами, и над лесами.
Ровное и холодное спокойствие дорожной пыли было нарушено небесным всадником. Огромный огненный конь, дыхание которого обдавало жгучим жаром, а с боков вместо пены падали звенящие искры, превращая появление всадника в волшебный неистовый фейерверк. Упавшие искры поджигали редкие иссохшие на дороге кустики травы и выжигали чёрные точки на дорожной пыли. Всадник соскочил на землю и, прогуливаясь в огне и чаду, обошёл коня кругом и остановившись перед мордой его, похлопал по горячей шее и вслух сказал: «Как будто бы коня я перепутал. Откуда взялся ты, тебя не помню? Кто твой хозяин?»
«Подземный царь, он чем то был расстроен сильно. И я решил взглянуть поближе, на то, что произойдёт в дальнейшем. Едва я шум грозы, такой немыслимо откуда взявшейся, услышал, как сразу догадался -- то гнев Подземного царя. И устремился я туда. Затем, приняв обличие коня, я спрятался в конюшне, и стал дальнейшим наслаждаться» -- ответил он.
Иоганну показалось, что руки он сейчас свои обжёг, и оторвал от конной шеи их: «Так значит демон ты! Но как позволил ты оседлать себя?»
Конь казалось, что польщённый, взгляд опустил к земле и отвечал: «Так иногда зовут меня. Я был картиной урагана увлечён, когда в конюшню ты влетел. И так привык к тому, что люди от меня бегут, что не придал тебе достойного вниманья. Однако ты взлетел на спину мне, как будто бы обычный конь перед тобой стоял. Мне было интересно, чем разум твой так затуманен, что я решил тебе послушным быть».
-- Прости, тебя обидеть я не хотел.
-- Я не в обиде, но расскажи истории свои. Быть может я смогу тебе помочь.
Тем временем, бредя по дороге, в лес вошли они и подошли к ручью. И тогда на отдых, возле ручья остановившись, Иоганн и рассказал историю свою.
И вот закончил свой рассказ. Демон был бездвижен, лишь только ровное дыханье давало знать о том, что жив. И лес безмолвием был подчинён. Один ручей своим движением ритмичным той тишиной позволил управлять себе. Так демон размышлял.
-- Забавная история с тобою приключилась, признаться, я таких давно не слышал. Ведь надо редкое везенье, чтоб угодить в подобный переплёт.
-- Демон, тебе веселье, а я бы везеньем это не назвал.
-- Вот потому я демон, ты же нет. Но вернёмся к ведущей теме. Ты говоришь, что дар Творца в себе хранишь, то Ада?
-- Да.
-- И что тебе откроется она, лишь только розу ей подаришь. Но любой цветок земной в твоих руках становится легчайшей пылью, как только ты его коснёшься.
-- Примерно так.
-- Тогда скажу тебе. Твоя беда едва ли может быть бедой. И солнце в этом месте не успеет опуститься и подняться с горизонта, как с синей розой у ног ты Ады будешь. И тайну свою тебе она откроет.
-- Но почему ты столь уверен в этом?
-- Скажи, о власти над какими цветами он говорил?
-- Над земными.
-- Так мы найдём сад неземной. В котором нет земных цветов, в которых силы нет Подземного царя. Над ними воли нет его, и в прах в руках твоих мгновенно не обратятся те.
-- Но он мне говорил, что нет садов иных.
-- О, Подземный царь шутник известный, таких едва ещё найдёшь в миру. Тебе невиданно везёт, цветы могли бы превращаться в змей. Я знаю точно, есть сады иные. Вот взять хотя бы Повелителя видений. Дочь его в цветах души не чает. Во дворце есть сад огромный, я сам тот сад однажды видел, правда не в близи. Но что с тобой, ты вроде побелел?
-- Нет, со мною всё хорошо... Я просто вспомнил, что до сих пор имени не знаю твоего.
-- А как бы смог ты величать меня?
-- Иногда, когда смотрю я на тебя, мне кажется, что свет струится от тебя и вот-вот прозрачным, как янтарь, ты станешь. Про себя уж пару раз назвал Янтарным духом.
-- Янтарный дух, ну что ж, пускай Янтарный дух. Вперёд к Луне. Я чувствую, как время, по бокам струясь моим, бежит.
Лучезарный блеск серебряной пыли оставили на небе конь и всадник. И бирюзой ранящей звука струн, удар копыт о пол огромной залы возвестил хозяев о прибытии гостей. Невидимый слуга в чарующем каменьями костюме обратился к демону словами: «Хозяин мой желает видеть Вас, волнуется от нетерпенья».
За слугой по залам и проходам Иоганн и демон путь держали свой в таящемся дворце. И в новой зале среди огромного числа, парящих в лунном свете факелов, томящихся на стенах, был и король видений.
Лишь только Иоганн и демон в зал вошли, как поклон огромного почёта отдан им был. Едва ли Иоганн кого то вспомнить мог, лишь только холодная прохлада снов ночных сердце взволновала вновь. Но всё же Лунный двор ему казался не менее родным, чем двор Земной наземных королей. И что так разум отуманило его понять не мог, лишь чуть-чуть открыть завесу тайны и увидеть её существованье по силам было в этот миг.
Повелитель видений навстречу вышел и Иоганна взяв за руку, как брата или сына, вокруг гостей водил его. Тем сам представляя им, как равного себе. Затем поклон и демон отдал, и взгляд к нему свой обратил.
-- И что тебя к нам привело, едва тебя узнал я в облике коня. Лишь только жар и искры от боков мне подсказали, что это ты. Я помню, как ты тиранил слуг моих, что до сих пор одна лишь память о тебе не позволяет думать им, что я неистинный им Повелитель. Ну, а теперь, что за беда тебя ко мне вновь привела?
-- То не беда, а сущий, в общем то, пустяк. На мне приехал Иоганн. Так он своей любимой обещал цветок ей подарить ко свадьбе. Розу из синих лепестков. С тем и пришли в твои чертоги.
-- Да, но на Земле цветов полным полно. Мне кажется, что нетерпение и лишнюю горячность Вы проявили.
-- О, нет. То только может показаться на первый взгляд. На самом деле всё чуть-чуть сложней. Беда ведь в том, что Иоганн редчайшим счастьем обладал --встретиться с Царём подземным, но в то же время обладал несчастьем поспорить с ним. И с тех пор лишь только он цветов земных коснётся, как те в мгновенье увядают.
-- И что же ставкой в споре стало?
-- Душа и счастье Иоганна. Подземный царь похоже что шутил, а Иоганн ему поверил. Вот и горемычен он теперь.
-- Несчастный Иоганн. Ему помочь я рад. И сад хоть весь ему отдать готов. Но дочь моя, она хозяйка в том саду. И без её вниманья я шагу сделать там не в силах. Я позову сейчас за ней. И если Иоганн попросит сам её об этом, то скорей всего его желанье будет вознаграждено.
И несколько таинственных видений растворились в почти безмолвном ожиданьи, и, оставляя хрустальные снежинки, как снежный шлейф, умчались слуги прочь на поиски Королевы Лунных грёз.
Томящий образ душу, тело возник в молочной белизне и хрусталём, ломящимся под пальцами, обрисовал себя, явив придворным, королю себя.
Иоганн, теряющий сознание, мгновенья, себя, за ней пошёл. Облекая только чувство тайное в свои движенья, он к ней тянулся, только к ней. Но белизна, таящая в себе туманный лик, как будто бы игрою захвачена от рожденья своего была. И убегала в даль, в иной туман желаний. И так от залы к зале, от настроенья к настроенью, поглощая, растворяя и улетая. Иоганн за ним, за ним. И только звук, ломящегося под давленьем ласковых шагов, хрусталя наполнял воздух единственным реальным звуком.
И вот же наконец Иоганн почти настиг томящий образ. Почти рукою можно докоснуться. Туман рассеялся едва задел о краешек скамейки, на которую присела Королева Лунных грёз.
Так в сад к скамейке под яблоней в цвету, пришли они. Королева вновь туманом лёгким облекла себя. И обратила лик свой к Иоганну.
-- Я знаю, что привело тебя. Мне слуги рассказали. Я дам тебе то, что ищешь. Я подарю тебе цветок -- розу из синих лепестков. Но ты подаришь прежде мне свой поцелуй. И если сможешь уста свои от уст моих отнять, тогда твой цветок, если ж нет, тогда твоим здесь будет целый сад. Весь мир. Не говори ни слова. Лишь только персик подбери с земли, и это будет означать согласие твоё.
Иоганн, объятый бездумьем, лишь только чувство слушая своё, к земле нагнулся и подобрал, не глядя, то что возле ног его лежало. То оказался сладкий сочный персик. Его подняв, вперёд он потянулся. И сладостный туман его накрыл, объял и захватил в себя. Казалось Иоганну, что персик он вкусил.
Прошло мгновение, и вот почувствовал себя в лесу земном, на месте, где с демоном совсем недавно отдыхали. И руку что то тяжелило. С волнующей иглой на сердце он посмотрел, что в руке своей держал. То была прекраснейшая роза, каких он никогда не видел. Роза из синих лепестков. Чарующие листья и лепестки один прекраснее другого играли светом солнца -- отражая, преломляя, поглощая. Та роза хрустальной оказалась. Дворец и сад хрустальны на Луне.
Воздух будила жалоба ручья. Уже дважды в этот день тревожен был его покой. Подобной наглости ручей давно не смел терпеть. И вот теперь он негодовал -- холодным звуком, разлетаясь по округе и стуком о каменья, привлекал к себе значительно вниманье леса. Ему не мил был демон, дух его казался чужд и страшен, мерещилось что вот-вот поселиться он здесь. И что же делать? Как выгнать с мест лесных его? И деревья, чувствуя угрозу, вторили ручью: «Уходите, уходите».
-- Как здесь мило, Иоганн! -- воскликнул демон -- Какой приятный уху шелест трав. Мне кажется что шепчут мне они: «Присядьте, отдохните. Мы рады видеть Вас. Здесь так мало собеседников весёлых». И этот вздох воды как будто говорит: «Я рай божественных услад открою Вам. Испейте лишь воды моей».
Лес замер. И даже дрожь метёлок травяных давала знать гостям какие чувства, стройные порывы пробуждают их слова в лесу.
Демон шевельнул ушами и замолчал.
-- Хотя быть может я не прав. Ты что же так печален? Вижу ты не рад своей добыче. В то время как я, возможно, умер бы от счастья. Ведь если бы не я, так и остался бы на век среди хрустальных стен. И с сердцем красивым и стеклянным. Был у меня один знакомый демон, так тот тоже посещал Луну. И однажды обручился с Королевой Лунных грёз. Так сердце стало из стекла его. А после торжества к Земле спустился за синим васильком иль белым ландышем, не помню. Но в лесу среди деревьев ногой за корень зацепился, упал и сердце расколол своё. Так и умер, ночью под Луной.
-- Иоганн, а слышал ли ты дыханье рыб? Таинственно манящее из бездны вод. Призывом отреченья, стремящееся подстать Царю Морскому. В них ярко слышно бессомненно, как и во всём, что Царство Водное хранит в своих глубинах.
-- Нет, демон. Я не слышу. Я же человек.
-- А, жаль, возможно бы тогда движенья волн нам подсказали путь. Ведь что же я могу? Я демон, мне не ясен путь людей. И сердца боль мне не доступна.
-- Ах, демон, тогда должно быть счастлив ты. Ведь для тебя ни жалости, ни страха. Скуки и тоски не знаешь ты. И даже возгласы души, которые всегда ранят меня, тебе лишь сущая игра. Ответь мне демон, счастлив ты?
-- Счастье для меня чуть-чуть не то, что кажется тебе. Я вижу ход от века к веку солнечных лучей. И жизнь земли мне видится совсем в иных рисунках. Я знаю вечность. Ей принадлежу. Тогда как Вы -- Творцу. Он Вас играя создал. Хотя тогда таких, как я, не много было. Лишь затем из вечности, иль, скажешь ты, из пустоты пришли все те, кого привыкли видеть мы сейчас. Но что же счастье? Творец Вам ощущенья счастья дал, иль чувство единенья. Ваш дар его лишь в том, что чувствовать способны, насколько далеко оно от Вас. Но мы же нет, являясь частью от него, как и оно в себе содержит части каждого из нас, не можем чувствовать его. Мы есть единенье, но дара быть едиными во всех нам не дано. Я обладаю знанием того, что таинством зовёте Вы. Но только скука и тоска меня преследует всегда. И лишь с тобой или другим, в ком есть Творец, во мне живёт едва хранимое желанье быть. Его любой из нас старается разбудить и распалить в себе, но только редко даётся этот дар таким, как я. И вот когда достигнешь ты своей мечты, тебя оставлю я. Так как Творец уж больше не посмотрит на тебя. И я тогда уйду к другим, к кому свои стремленья он обратит. Иначе говоря, ты должен сам решить -- я счастлив или нет. И этим будет правда для тебя. Хотел бы обмануть сказал бы нет. А так решай.
Иоганн в мгновенья эти неотрывно наблюдал за движеньем вод в ручье. И движеньем глаз неясных отвечал лесному шуму. Демон был далёк ему, но его слова близки. Так покой он узнавал, что бы жизнь свою вернуть.
-- Иначе говоря, желаешь мне сказать, что никто моей беде помочь не может? Что только я?
-- Я не говорю -- никто. Но только редкие виденья способны в этом посетить меня. И вот, что говорят они: «Творец! Творец, он может разрешить Ваш спор». Но вот беда, если бы желал Творец вмешаться в мир, уж сделал бы он это. А так лишь остаётся искать путей иных.
-- И что же можешь мне ты предложить?
-- У тебя в руках царственный подарок. Таких едва ли ты найдёшь ещё в миру. И не сделать с ним хоть что-то едва ли можешь ты себе позволить.
Попробуй оживить его. Он полон лунных чар. И если ты своей любовью страстной сможешь их развеять, тогда быть может повезёт тебе и станет он живым.
-- А если нет. О, если он рассыпется, увянет. Тогда что делать мне?
-- Тогда тебе принять придётся слова Подземного Царя. И мир познать его глазами.
-- Иных путей ты не оставил мне. Так говори свои слова. В душе болезнь, меня она до смерти не оставит, но дай надежду мне. Я буду ею жить. Пускай она ведёт меня к Творцу.
-- Ну, что ж. Тогда тебе скажу я -- посади цветок. Заботой, трепетным желаньем вскорми его. Он не земной, и Подземный Царь над ним не властен. Лишь только если иные духи решат ему помочь, тогда возможно и удастся им сгубить цветок.
Но не спеши здесь его сажать, в простую землю. Лунный хрусталь слишком необычен -- боится он воды. И стоит даже влаге выступить на листьях у него, как тут же тает тот хрусталь и в воздух улетает.
-- Так как же быть тогда мне с ним? Чем я смогу его сберечь?
-- Ну, прежде любовью к Аде, и жаждой встречи с ней. Ну и потом пойдём на хитрость мы с тобой. Я отнесу тебя в пустыню. В центр пустыннейшей пустыни в нашем мире. Где нет дождей. Где жар стоит настолько сильный, что за ночь не успевает снова воздух стать прохладным, где не бывает рос и даже нет колючек, которые могли б собою из глубин земли влагу доставать, и испарять её наверх. Чтоб не могла она осесть на розе. Туда в пески, я перенесу тебя. И там посадишь свой цветок. И там среди барханов лелеять будешь и беречь его, пытаясь к жизни пробудить. А я еду и воду буду приносить тебе. И новости, которые узнаю за день буду говорить, чтобы тоска железными объятьями тебя не задушила. А когда он расцветёт, тебя я к Аде отнесу. И эту розу ей подаришь ты.
-- Уж если должен розу я взрастить в песках, то только этим значит мне заняться надо. Надеюсь, что Творец и ты меня там не оставят. Неси ж скорей в свои пески.
-- Вот, посмотри. Пустынней места не найти. Тебе скажу я точно это. Здесь даже бурь за сто лет одна бывает. Последняя была недели две назад, так что хватит для тебя спокойных дней. Здесь даже духи бывают реже, чем на Луне. Хотя один секрет тебе открою. Живёт здесь дух песчаный. Но только вряд ли он тебе покажется, в забавах протекают дни -- песок сухой перебирает он. Сеет, строит, разрушает, в небо поднимает и снова опускает. Слышал я, что пирамидой нынче занят он. Так что едва тебя заметит он. И вот ещё: в слух с цветком или с песками, когда одни, не говори. Тебе они тогда ответят, и их понять не сможешь ты. Но ежели услышишь, тогда забыть тех звуков будешь ты не в силах. И вечным зовом в голове твоей тревожить разум будут твой. Тогда настанет день и станешь безрассудным. Молчи. Со мной же можно говорить. Своим ответом я голос их глушу, и ты его не слышишь.
-- Так, хорошо, оставь же здесь меня. Вот на этом холме я розу посажу. Он среди других, мне кажется, повыше, подальше от Подземного Царя.
-- О, его ты не пугайся. Тебе мешать не будет. Вот если бы его обидел ты... Ну, например, сказал что тот смешён, как крот среди капустных грядок, тогда не стал бы я красть тебя из рук прекрасной королевы. А так он лишь желает видеть твои ему поклоны. А место в общем-то действительно неплохо. Тебя я здесь оставлю. А завтра появлюсь с едой. Прощай.
-- Прощай, надеюсь ненадолго.
Песок, солнце. Ветра нет. Как будто не один. Казалось Иоганну -- не один. Ревнивый взгляд следит за ним. Наверное боясь, что мир его нарушит, покой, мечту, своим вторженьем. И эта роза столь тревожна миру из песка. То видно в том, как ветер избегает встречи с ней, и как песчинки, едва коснувшись граней розы, отлетают прочь. Возможно то рука чужая пытается её схватить и утащить, но обжигает ткани, дух свой. И в сторону стремится скрыться. Уж виден облик, злобой искажённый, в воздухе колышется, колеблется, из грани в грань переливаясь.
-- Чего желаешь ты услышать от меня, Песчаный Дух?
В ответ ни звука -- тишина. Тревожен воздух -- виден лик.
-- Я вижу здесь ты, дух. Не прячься от меня. С тобой хочу вести беседу. Твоим словам дарить вниманье. Мне скучно одному.
Ответа нет. Лишь только образ лика изменился, возможно просто солнце изменилось. Другою стороною Землю греет. Но как и прежде слышен только стук песка о краешки цветка.
-- Ах, дух. Ну, что же ты молчишь? Ответь мне, отчего вчера с таким трудом на гору я взобрался, а сегодня оказался вновь внизу. Ушла гора, её едва я вижу вдалеке. Ответь мне дух, за что со мною шутишь так?
Ответа нет. Иль просто духа нет.
-- Иль нет тебя?
Ответа нет.
-- Так значит я один? И духа нет.
Ответа нет. Один лишь стук песка услышать можно было. Но и он всё тише, тише был.
Прошла неделя. Иоганн боялся, что мёртвым стал -- себя не чувствовал уже. Лишь только шелест, то ли ветра о песок, то ли память ветра, что шум в лесу своим движеньем возбуждал. Но только этот шелест-шум не проходил ни на мгновенья. Иоганн не говорил, не пел. Только за холмом следил и вслед за ним переползал, но лишь бы в тень, внизу не оказаться, и даже сон почти прогнал. Горы здесь оказались столь шустры, что оседлать одну из них едва ли можно просто так забавы ради. Хотя, что ж это с Иоганном? Забава? Да, забава. Забавнее забавы едва ли мог себе найти. Но вот нашёл. Теперь почти, что счастлив. Вот если б роза расцвела. А так лишь только сожаленья. Жалость, страх. Страх духов, страх песков. Как цветок растить своей любовью, когда оскал звериный всегда спешил в пыли возникнуть, лишь только Иоганн глаза свои открыть решался. Так и сидел с закрытыми, руками грея розу. Лишь только чувствовал -- ушла гора, вставал и шёл, ища, глаза закрыв. И только Дух Янтарный жаловался, что ходит Иоганн, и с каждым днём ему трудней его сыскать и принести что нужно так ему.
Пустынная тоска съедала сердце Иоганна и сок пила его. В себя, питая им свою бесцельность, её стараясь заменить. Иоганн не чувствовал, ничто не ощущал, и только демон возвращал ему с едой какой-то миг, как будто жизни.
Блик солнца на песок упал, едва коснувшись Иоганна. И стал своим метаньем возмущать спокойствие пустыни. И вот, то приближаясь, то отлетая, подбирался к заветной цели -- к розе. Кружил. Кружил, круги сжимая. Белизною прикрываясь, он обращался в белизну. И крался, крался. Как будто воля тайная вела его. И вот на руку Иоганну он вскочил и вверх по ней к цветку помчался. Но только всё же силою своей и жаром он разрушил, с таким мучительным трудом построенный вокруг цветка, сознаньем Иоганна призрачный дворец. Очнулся он и взгляд свой оторвал от розы -- погибло всё, что смог себе представить. Нет ни сада с чудесными кустами, ни фонтана с водой столь ласково лопочущей на ухо слова любовных строк. Нет тех ворот узорчатых, где столько раз он с Адой расставался. Нет комнат, зал в которых он мечтал о ней. Всё снова стало лишь песком, глаза слепящем. Где был фонтан одна лишь пыль.
Иоганн руку обернул свою, и блик упал с руки на землю, и прочь понёсся. Иоганн вскочил на ноги, в глазах две огненных змеи танцуют, суля беду врагу. И в поисках его испепеляют жестами и без того безжизненный песок. В руке у Иоганна как будто меч. Желает встретить он врага, убить его иль стать его рабом. Но только враг, смеясь над ним, как прежде прочь ушёл, оставив одного. И шелест ветра вслед летел за тем врагом. Следы его смывал и обращал в ничто. Тот шелест в Иоганне страх будил. Страх пробуждал его и снова заставлял уснуть. Себя, себя лелея в нём.
Солнце клонилось к отступленью за край земли. И сумрак предночной окутывал фигуру Иоганна. Синим цветом укрывал от взоров цвета иные. И даже розу Иоганн едва увидеть мог и только чувство пальцев позволяло точно знать, что здесь цветок. Всё растворилось синевой. И стало синевой. Иных цветов не ведал мир. Такой картиной окружённый, Иоганн забыл свою боязнь. И чувство дрожи прочь ушло, лишь только жалость к тонкому лучу, что выбивался с края неба, в нём ласково жила. Но вот одна звезда с небес, казалось, стала падать. Широкий белый след разъединил небесный дом, то демон к Иоганну вниз спешил.
-- Тебя с трудом нашёл. Уверен я что ты меня с песка заметил раньше, чем я с небес тебя почувствовал среди барханов. Но только вижу я -- печаль тобой владеет. Я знаю, здесь не весело живётся, но всё же так ты вряд ли вырастишь цветок. Ответь, что так тебя пугает?
-- Я вижу облик духа. Он мне грозится погубить меня и мой цветок. Но только на ноги я поднимусь, желая с ним сразиться, как тут же улетает он. И не было здесь духов никаких. Что делать мне, меня пугает он?
-- Тебя смущает дух. Твоей боязнью он живёт. Чем больше страха у тебя, тем больше мучает тебя. В тебе есть храм, и потому Творцом ты избран был. Так и теперь ты здесь, чтоб защитить цветок, построй свой храм. Тогда лишь тебя оставит дух тревожный. Ты розой разбудил его покой, так храмом должен ты вернуть его.
-- Но как же я смогу построить храм? В пустыне даже нет камней, чтоб их сложить в подобие стены, с тем чтоб от солнца защищаться.
-- Ты не расслышал, что я тебе сказал. В тебе есть храм, так сделай так, чтоб ты был в нём и роза у тебя в руках. Ведь ты Творца избранник, и обмануть меня не в силах. Тебе судьбой дар дан, так сотвори свой храм. И стань монахом в нём. Тогда возможно и удастся чары тайные разбить!
Дрожащий след в прозрачном воздухе растаял. То демон улетел. Иоганн едва ли смог заметить уход его. Сидел, таинственным раздумьем полный в миг печального прощанья, едва он видеть мог колебанья тьмы, спокойно уходящей в свою обитель. С тем чтоб, лишь только солнце сменит свой обзор испепеляющий горячей страстью, и месяц выйдет в небосклон, заполнить всё собой.
Но тут какое-то движенье разбудило бездвижного Иоганна. Что это? Страх, как прежде обуял своею силой тело лёгкое его. Как будто бы дыханье чьё-то слышит Иоганн. Хватает горсть песка с земли, бросает в небо. И слух отдав волнам движения воздушных струй, уловить желает, что дышит то: живое существо, дух иль может быть дыханье то песка. Ведь как живой себя ведёт его послушный воле шелест.
Прислушался. Нет то не дыханье живого существа. Но кто же может такие вздохи-волны воздуха, сухо будто без телесно испускать. Иоганн чуть-чуть вперёд подался, присмотрелся. Но, нет. Не может быть. Кусочек янтаря увидел он. Среди песка легчайший свет его ласкал и растекался от него поверх песчинок, ямки заполняя своим эфиром. Как будто, то не свет -- туман. И то янтарный камень вздохи миру раздавал. Как здесь он оказаться мог. Быть может демон обронил. Но почему же слов он не сказал. Хотя где сам он? Казалось где-то здесь. И в то же время нет его. Волна волною находила. Дыханьем янтаря те волны были и ласково к себе стремились взять они. Мерным шелестом к себе тянули. Куда-то за собой в таинственную даль желая увести. И Иоганн рукой тянулся к янтарю. Мечтая к себе его забрать и сердце им наполнить, и светом нежным освятить себя. Но вдруг головокруженье охватило им, и только сиплый едва заметный звук, крадясь, успел сорваться с губ его. Сухой травой упало на песок тело Иоганна. Казалось, что уснул. Казалось, что навек.
Иоганн очнулся. Средь изумрудных трав лежал, песка не было и следа. И птица с острым криком с земли взлетела, и среди тумана из глаз пропала. Иоганн вдалеке среди паров земли увидел уже знакомый храм. Там был однажды он. Который так стремительно покинул в порыве страшного испуга за себя, за Аду. И вот теперь он вновь пошёл к нему. Туда, где средь колон монахи, как и в прошлый раз, стояли в круг, тем самым окружив алтарь. И таинство священное над ним творили. Одно лишь место пустовало, и на нём поверх узоров знак лежал. Тот знак, что бросил он. Он вновь вступил в круги узоров тайных, и сделал шаг вперёд, во внутрь храма. Лишь только круг последний он нарушил, как голос ясный зазвучал, как будто бы спустившийся от купола небесного.
-- Ты вновь вернулся к нам.
-- Я вновь вернулся к вам.
-- Теперь ты видишь -- дух в тебе сильней?
-- Теперь я вижу -- дух во мне сильней.
-- То непокорный дух Творца.
-- То непокорный дух Творца.
-- Ты можешь видеть мир его глазами.
-- Я вижу мир его глазами.
-- Но равным быть не сможешь?
-- Но равным быть я не смогу.
-- Свой дух ты должен успокоить.
-- Свой дух я должен успокоить.
-- Ты должен духом стать.
-- Я должен духом стать.
-- Лишь только с духом можешь браком сочетаться.
-- Лишь только с духом могу я браком сочетаться.
-- И лишь тогда...
-- И лишь тогда...
-- Союз твой духа свет подарит.
-- Союз мой духа свет подарит.
-- И лишь тогда достоин будешь ты считать себя учеником Творца.
-- И лишь тогда достоин буду я считаться себя учеником Творца.
-- Или его дитя.
-- Или его дитя.
-- Но для того обряд пройти ты должен.
-- Но для того обряд пройти я должен.
-- Вступи в священный знак. Замкни его собой. И жезл в руку забери. Лишь только так Творцу угодным будет Храм.
Лишь только в руки взял Иоганн свой жезл, как звуки все пропали. Тихо стало среди монахов. На алтаре ожили знаки, красной краской нанесённые. Корчась и сжимаясь в муках, от долгого бездвижья стали к центру алтаря сползаться. И в слова сложившись, превращались в новый символ. Но уже такой, что не просто цвета красного, а светом мерцающим и злым сквозь мазки, как будто бы от неверной кисти выбивались в мир. И затем, вновь сложившись в слово, в новый символ обращались. Который уж слепящим светом Храм сей озарял. И вновь те буквы, звуки стонов издавая, в слова ложились и обращались в новый символ. Который жаром обдавал -- Огонь плясал среди мазков. И, вторя буквам алтаря, на стенах буквы оживали, и, силой набираясь, искры и лучи из недр своих бросали в зал. Монахи, подкрепляя силу молодых огней, вслух читали слова, что собирались в алтаре. После чего, те вспыхнув новой силой, обращались снова в символ.
Вокруг уже давно собрались толпы духов, но жезла, что был в руке у Иоганна, боялись все. И никто себе не мог позволить приблизиться к нему. И монахи дальше оставались одни внутри пылающего Храма.
И вот на алтаре осталось три последних буквы, от которых искры долетали до одежд монахов, которые уж стали вспыхивать местами. И это слово прочитали вслух торжественно тревожные монахи. И взрывом завершился мир для них. Огромный жар заставил вспыхнуть всё мгновенно. Казалось им, что мир взорвался. И пламень всё в свои, пылающие страстью, взял объятья. Лишь только духи, что окружили Храм, в мгновенья ока разлетелись прочь, как только Храм тот стал пламенем единым.
Пламень страстно Иоганна охватил, но тот его едва заметил. Никто не чувствовал в себе от жара боли. Гореть могла лишь плоть, но плоть монахов была призрачнее сна. И пламенем все стали, казалось так и было прежде. И Иоганн, резвясь своей легчайшей сути, ввысь со всеми устремился. Внезапно в воздухе из пламени возник, как пламень, замок. Колеблющиеся стены, пол и окна, но на ступени, что к нему вели, возможным было ногой ступить. И, Иоганна приглашая, дверь качнулась и пропала, проход свободен был. И он в порывистом движеньи внутрь залетел. По стенам, полу, потолкам растекаясь и вновь в единый центр собираясь, огонь с огнём, друг друга обнимая, вёл его вперёд. И вот в огромной зале он. Где пол из огненных цветов уложен, свечи, подставки к ним есть суть одно -- то пламень. И зеркала жаром обдают и пламень собою в пламень отражают. И трон, казалось, что возник с царём внезапно. Тот царь был красной мантией обряжен, и пламень вырывался среди узоров ткани. А голову венчал венец из трёх, смертельных смертным, волшебных маков.
-- Ты жаждешь быть Творцу угоден. И должен волю ты исполнять, тогда узнаешь ты блаженство и покой. -- так царь обратился к Иоганну. И очи пламенны прикрыл, чтоб Иоганн не стал слепым.
-- И что же должен я исполнить?
-- Отдай мне, то что тебе не нужно. Присутствие чего едва ли ты заметил. И вряд ли что-то сможет дать тебе он. Лишь только сам его увидишь ты, или рукой его коснёшься, как станешь мёртвым навсегда.
-- Так что же ты желаешь? Что есть во мне, что манит так тебя, чего коснуться я не в праве?
-- В Храме твоём была однажды Ада. И под залог своей свободы в дар хранителю дала, то что сама хранить должна была. И тем себя лишила права жить средь огня.
-- Так что же хочешь ты?
-- Цветок. Тебе в дар она дала четвёртый мой волшебный мак. В тебе живёт уж долго он, и только ты имеешь право мне его отдать, иначе он погибнет.
И пламень потянулся к Иоганну, лишь только б он согласье дал.
-- Ты жаждешь власти среди людей?
-- Признаться есть во мне желанье и такое. -- пламень всё ближе к Иоганну.
-- Тебе четвёртый нужен мак волшебный, чтобы корону завершить? И стать властителем стихий. Не только огненных, но и иных.
-- Чтобы владеть иными четыре мака мало. Но вот собой владеть вполне тогда смогу. Так отдавай цветок.
И пламень уже обвить пытался Иоганна. Лишь только бы сказал он да, и сердца бы лишился в тот же миг.
Но вдруг нежданно лик его ужасным стал. И жезлом по огненным рукам хлестнул, убрались те.
-- Что так сердит тебя? Ответь мне, Иоганн.
-- Ты обмануть меня желаешь. Не хуже знаешь ты меня, что только ты проникнешь в Храм мой, как стану я твоим рабом.
И Иоганн с жезлом к трону подбежал, желая им царя коснуться. Но тот уж вместе с троном испарился, лишь только настроенье Иоганна угадал.
Но жезлом Иоганн задел за ручки трона. И всё взорвалось. И Иоганна был оглушён.
Среди песка очнулся Иоганн, сжимая в пальцах юркие песчинки. Луна своим сияньем пустыню обращала в синий снег. Казалось вьюга заметает окрестные холмы, песок пересыпая. И розу Иоганн перед собой увидел, которая синевой мертвящей с ним играла, бликом блик перекрывая. Не жива была та роза. Пламень не разрушил Лунных чар. И Иоганн с мольбой к Творцу округу взглядом обыскал. Пусто, нет ни души. Знать не даром выбрал демон эту самую безлюдную пустыню. И даже не было следов его. Как видно уж давно покинул Иоганна. Жажда горло обхватила. Нужен демон. Иоганн с надеждой вновь окинул взглядом пустынную округу. Никого.
Нет! Как будто чудо! Иль то видение, обман? Но нет, сюда медленно, упрямо, ползя почти среди песка, паломник шёл вперёд. Обрывки чёрного плаща ветер завивал в песок и снова развивал. Паломник шёл как будто к Иоганну? Откуда здесь человек? Куда идёт? Наверное воды или еды желает он. Но чем же Иоганн ему поможет, ведь сам от демона зависит. И Иоганн чуть-чуть вперёд подался, пытаясь сквозь ветер разглядеть такого смельчака. Но что это? Его рука, рука! Вонзилось в сердце острою стрелой, и дыханье прекратилось на какое-то мгновенье. Не может быть, чтоб знал паломника он раньше. Но что с рукой? Не может быть рука отшельника столь ласково тревожной. Но вот уже он перед Иоганном. И Иоганн, боясь задеть, движеньем мягким откинул прочь, скрывающий лицо, чёрный капюшон. И он ослеп. Нет, так ему казалось, что стал он слеп. Чарующие пряди -- нежнейший шёлк для пальцев, ему на руки пали. И без сил упал он на колени перед Адой. И Ада, лишившись сил, упала вместе с Иоганном на песок. И пламенем объятые, объятьем жар свой, укрощая, разжигали. И только жажда вспыхнула в сознаньи Иоганна. К устам приникнул Ады он, нектар сладостный, живительный в себя вбирая. Как долго этого желал? Как сердце сделалось сухим без влаги этой. И сердце требует её, как требует пчела нектар. И если не найдёт она свою цветочную поляну, то и умрёт. И сердце точно так же напоминает о себе. Прошли мгновенья, иль даже вереницы их. Иоганн не мог никак ту жажду усмирить свою.
Пальцами своими сжимал он пальцы Ады, и средь них виднелся стебель синей розы. Живой розы. Дыхание её весомыми частичками ожившей влаги оседали на одежде и в волосах. Но с каждым мигом было больше, больше их. И в воздухе они витали, сгущаясь вокруг Иоганна и Ады. Казалось, что густеет воздух на глазах, всё менее и менее прозрачен он. И вот огромное белёсое виденье, как будто бы к земле привязано, среди песков висит. Не видно ни Ады, ни Иоганна. Но ветер вдруг с силою подул и от земли он вверх его поднял, и ввысь помчал, толкая впереди себя...
Песок улёгся обратно на барханы. Стало тихо и спокойно всё кругом... Пропали Ада, Иоганн и роза. Лишь только демон довольный чему-то своему, шутя и песни напевая, гулял среди песков дня два. Но и он потом исчез. Быть может мир ещё довольно долго чувствовал его подковы на себе, но и то не вечно было. Кем стал потом, то не известно нам. Так сном история была заведена и им же завершена.
Полосатая пчела, укрепившись остриями лап среди лепестков розы, пила сладостный нектар из середины цветка, как будто бы из сердца. И роза в исступленьи лепестки свои тончайшим трепетом пронзила. К сердцу своему пчелу маня, всё ближе, ближе. Пчела же всё никак напиться не могла и жажду разжигала нектаром сладостным. Услад, услад она искала. Услад нашла -- в саду.
И птицы щебетаньем, бойко острым, разгоняли тишину вокруг. Своими перьями, среди ветвей мелькая, дарили взор от радости видений.
И пятном столь ярким и волшебным в центре сада, чуть с краю, в халате с узорами и завязками Творец венчал своим, как будто зримым видом сад диковинный. Тень радостных забот с лица его слетела, вместе с звуками заветных птиц. Оставив на лице лишь образ счастливого покоя от сделанных трудов. И в сторону пошёл к качалке. В которой и уснул, укрывшись пледом в клеточку из шерсти.
Птицы и цветы притихли в робости торжественной, хотя всем ясно бессомненно, что каждый жест Творец внимает, и даже в те часы, когда всем кажется что спит. В саду тем временем как будто что-то изменилось. То ли новый куст где вырос, иль птица, цветов таинственных, внезапно откуда не известно появилась. Иль то обычная пчела нарушила привычный свой облёт. Лишь только розы может быть заметили что изменилось. Но они молчали, тишиною бережно меняясь.
И удаляясь прочь, в уже далёком виденьи белоснежном, возможным было разглядеть ещё фигуру в красном, как будто человека. И лепестки от жёлтых роз, упавшие на землю сада в небесах, укрыли тонким ароматным слоем видимость земли. И снежинки снега сверху падали, иль то был не снег? Но вскоре бледная картина вовсе испарилась с поверхности сознанья. Остался только странный след среди цветов, едва ли кто его заметит.
© Александр Белков, 1998